Вопрос о сценичности последнего крупного произведения Б. Пастернака не решен в науке, но привлечение других драм для чтения, со сходными экзистенциальными мотивами, поможет интерпретации повествовательных и потенциальных сценических эффектов этой пьесы. «Слепая красавица» представляет собой ряд драматических сцен, раскрывающих ключевые моменты жизни России до и после реформ, исследующая, как именно влияние западных образцов на русскую культуру сменилось на обратное влияние русской культуры на западную. В этом смысле замысел Пастернака близок амбициям русского модерна, создать те сложные идеи, которые и будут восприняты во всем мире не просто как идеи, но в их текущей символической и диалогической оболочке. В этом смысле «Слепая красавица» продолжает намеченное в романе «Доктор Живаго» возвращение к ценностям символизма как источника метафизического диалога, религиозного поиска и масштабного обсуждения метафизических вопросов. Среди возможных прототекстов пьесы Пастернака мы отмечаем пьесу М. Кузмина «Венецианские безумцы», представляющую собой сложное сочетание символистской мифологии, ее критики, гротескной насмешки над условностями театра и исследования механики драматической развязки. Оба произведения могут рассматриваться как метатеатральные: они не столько создают эффекты для зрителей, которые оказываются довольно стандартными для существующих традиций драматургии, сколько вскрывают, как устроена драматическая механика, как возможны переломы, перипетии и развязки исходя из действительных страстей людей, а не зрительских ожиданий. В этих пьесах предпринимается метакритика театра, театральные условности оказываются моментами реальных жизненных и исторических процессов. Многочисленные параллели подтверждают эту новую технику, названную нами техникой неподлинного мимесиса, близкую к кинематографу, и позволяют понять прежде неясные подробности интриги.
The question of the stage relevance of the last major work of B. Pasternak has not been resolved, but the comparative analysis of other dramas for reading, with similar existential motives, arises interpretation of the narrative and potential stage effects of this play. His Blind Beauty is a series of dramatic scenes that demonstrate key moments in Russian life before and after the reforms, exploring how exactly the influence of Western models on Russian culture was replaced by the opposite influence of Russian culture on Western. In this sense, Pasternak's scheme is close to the ambitions of Russian modernity, to introduce those complex ideas that will be perceived throughout the world not just as mere ideas, but in their current symbolic and dialogical shell. In this sense, the Blind Beauty continues the return to the values of symbolism as a source of metaphysical dialogue, religious sense and large-scale discussion of metaphysical issues, outlined in the Doctor Zhivago . Among the possible prototypes of Pasternak's play, I note M. Kuzmin's play Venetian Madness , which is a complex combination of symbolist mythology, its criticism, grotesque mockery of the theater conventions and research into the mechanics of the dramatic denouement. Both works can be viewed as metatheatrical: they do not so much create effects for the audience, which turn out to be quite standard for the existing traditions of drama, but show how the dramatic mechanics are arranged, how fractures, twists and turns and denouements are possible proceeding from the real passions of people, and not from the simple audience's expectations. In these plays, a metacritic of the theater is undertaken, the theatrical conventions turn out to be moments of real life and historical processes. Numerous parallels confirm this new technique, which we called the technique of inauthentic mimesis, close to cinematography, and allow us to understand the previously unclear details of the intrigue.